Мысль.

"Когда мы смотрим на Бога, то видим Христа. Когда Бог смотрит на нас, то видит Христа."
*
Трагедия древних: Смотря на Бога, они не видели Христа.
Трагедия Его современников: Смотря на Христа, они не видели Бога.
Трагедия наша: Смотря на Христа, мы не видим ближнего.

Бердяевщна: личность

Если попытаться в двух словах передать свое понимане проблемы личности у Бердяева, то у меня получилось бы вот что: "Личность есть экзистенциальный центр", или (переводя на русский) "центр существования". Но этот перевод не адекватен и нуждается в уточнении. В первую очередь, "центр существования" далеко не синоним "пупа Земли", или вульгарного эгоцентризма. Скорее, это бердяевское перемещение известной фразы "в каждом человеке заключена вся Вселенная" из области поэзии в область убеждения и утверждения факта. Именно такое понимание личности и определяет всю философию Бердяева, которую он сам называет "персоналистической философией", или "философией персонализма". У меня создалось впечатление, что "изобретая" термин "персонализм" для обозначения своей философии, он просто хотел дистанциироваться от "индивидуализма", которому, как раз и свойственен эгоцентризм. Он хотел подчеркнуть, что не Я стоит в центре мира, но что мир исходит из этого центра. И именно в этом понимании мира, исходящего из личности и заключается весь пафос Бердяева по отношению к личности, как к экзистенциальному центру. Интересно, что для мирского разума, такая мысль кажется бредом, но вот для христианского мышления она должна быть не только понятной, но и определяющей!

Утверждая, что личность заключает в себя всю Вселенную, причем утверждая это не как поэтический образ, но как факт, Бердяев утверждает тем самым сверхестественность личности, ее порожденность не от мира материи, не от мира объектов, но от иного мира. Мира, не только внешнего по отношению к материальному миру, но содержащего в себе и удерживающего в себе мир материальный. Потому и кажется это бредом мирскому сознанию, что оно не способно проникнуть за грань материального. Но это должно быть понятно разуму духовному, христианскому. Наиболее ясно факт включения (подчинения) мира объектов в мир личности понимается тогда, когда мы вспоминаем, что мир был создан Богом (Личностью). Т.е. весь объективный мир есть ничто иное, как результат творческого акта Личности. Личности, Которая не только была (существовала) до образования этого мира, но которая находилась и находится вне его, над ним. Поэтому Бог есть Экзистенциальный Центр Мира: ("все из Него и Им было создано"). Не Он исходит из мира, но мир исходит из Него. Конечно же, Бердяев не равняет человека с Богом, но он уподобляет человека Богу как раз в той части, которая и касается личности. То есть, человек подобен Богу своей личностью и личность человека наследует от Личности Бога (уподобляется Ей) как раз своей сверхъестественной способностью включать в себя весь мир, стоять вне мира, над ним.

Это очень важно попытаться понять. Не только для понимания мыслей Бердяева, но и для понимания себа самого, "что есть человек, что Бог помнит его и сын человеческий, что Бог посещает его". Сверхестественная личность человека и подобие ее Личности Божией - вот ответ Бердяева на вопрос псалмопевца и центр всего мировоззрения Бердяева.

Катарсис по Иакову

(автора не помню): "We are saved by faith alone, but faith that saves is never alone."

Мы спасены одной лишь верой, но спасительная вера не одинока.

Закат, восход. Рождественский рассказ.

На Иерусалим опускался вечер. Заходящее Солнце уже касалось верхушек оливковых деревьев на вершине Елеонской горы и бросало прощальные лучи на город. Отблески света игриво отскакивали от позолоты на стенах Храма и посылали солнечные зайчики в глаза людей, пришедших на Храмовую гору. В игривости лучей явственно ощущалось обещание вернуться завтра и продолжить веселье.
На ступенях Храма сидел старик. Длинные, седые волосы обрамляли лицо, более всего напоминавшее кору дерева. Такое же потемневшее, выдубленное Солнцем и иссеченное бороздами глубоких морщин. Широкая борода доходила старику до середины груди. В его осанке читалась былая уверенность и властность. Сколько старику было лет не знал никто. О его возрасте можно было сказать лишь одно: был он ветхим. Впрочем, годы, не пощадившие лицо старика, оказались не властны над его глазами. Они были ясными, чистыми и видели так же хорошо, как и тридцать, сорок, шестьдесят лет назад.
На коленях старика лежал свиток, развернутый до самого конца. Он только что закончил чтение и в его сознании еще продолжали звучать последние прочитанные строки: «Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного. И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я, придя, не поразил земли проклятием.»
Как тесно переплелись эти слова с его судьбой, с судьбой его народа! «И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их» - это были последние слова, прозвучавшие с Неба пятьсот лет назад. Эти, внушающие такую надежду слова, открыли мрачную эпоху великого молчания. Великого молчания Неба. Долгие пятьсот лет безмолвия прервали связь времен, остановили ход истории его народа. Истории, в которой Небо никогда не молчало. Истории, в которой народ всегда слышал голос Того, без Которого не было ни истории, ни народа. Даже в самый темный период, во время Вавилонского плена, даже тогда был слышен Его голос. Старик вздохнул. Видимо, правы говорившие: «После того, как умерли последние пророки – Аггей, Захария и Малахия, – Дух Святой отошел от Израиля»[1]
Тень горечи пробежала по лицу старика. Те же слова, на которых замерла история его народа, остановили и его жизнь. Сначала они отняли у нее смысл, а потом и все остальное, что в ней еще оставалось. Он был священником в Храме, но эти слова закрыли ему доступ в Храм. Он был мужем и отцом, но эти слова отняли у него и сына и жену. Он так и похоронил их в один и тот же день. Сердце матери не выдержало известия о смерти единственного сына. Так старик и доживал свой век. Одинокий, без служения, без семьи, с самых похорон не проронивший ни слова. Ведь все слова пусты, если молчит Небо...
Внезапный порыв восточного ветра вырвал из руки ролик свитка и он покатился по земле, разворачиваясь до самого конца. Что-то необычное привлекло внимание старика. Ему показалось, что... Седая голова склонилась над свитком. Нет, не показалось! На ранее пустом листе явственно проступали слова: «Во дни Ирода, царя Иудейского, был священник из Авиевой чреды, именем Захария, и жена его из рода Ааронова, имя ей Елисавета...» Серде, закаменевшее в тот самый день, когда он похоронил жену и сына, вновь ожило и защемило. Старик потер рукой грудь, но движение это было машинальным. Он весь, целиком, без остатка был там, в свитке: «Однажды, когда он в порядке своей чреды служил пред Богом, по жребию, как обыкновенно было у священников, досталось ему войти в храм Господень для каждения». Дыхание перехватило. Непроизвольно, изуродованные артритом пальцы стиснули свиток так, что боль пронзила суставы. Но он даже не заметил этой боли. Глаза бежали по строчкам: «Тогда явился ему Ангел Господень, стоя по правую сторону жертвенника кадильного. Захария, увидев его, смутился, и страх напал на него.» Он хорошо помнил этот страх. Страх, оставшийся с ним на всю жизнь. Но странно! То, что происходило с ним сейчас, будучи многократно удивительнее той, давней встречи с Ангелом, не только не страшило старика, но и развеивало навечно, казалось бы, укоренившийся в нем страх! «Ангел же сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн.» Воспоминания того дня разбередили душу. На глаза навернулись слезы. Буквы стали расплываться, но старику больше не было нужды читать текст. Он и так знал, что будет дальше, он помнил наизусть эти слова: «Он будет велик пред Господом; и многих из сынов Израилевых обратит к Господу Богу их; и предъидет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, и непокоривым образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный.»
Буквы все еще продолжали появляться на свитке, но старик отложил его. И вовсе не потому, что Солнце уже зашло и сгустился сумрак. Старик вдруг понял, что история, которая продолжала писаться прямо на его глазах, уже не была предназначена ему. Он, ветхий старец, принадлежал прошлому. Новое, оживавшее на страницах свитка, устремлялось в будущее. Однако, старик не испытывал сожаления о том, что ему суждено остаться в прошлом. В этот вечер ему открылось, что нет границы, отделяющей старое от нового. Есть лишь непрерывная нить истории. Есть лишь вечно разворачивающися свиток, в котором вечно запечатляется непрерывная речь Небес.
Когда наутро солнечные лучи вновь затеяли свою игру на стенах Храма, он все еще сидел на ступенях. Один, особо резвый солнечный зайчик, прыгнул на лицо старика и осветил его, смывая тень прожитых лет. Перебрался выше, плеснул светом в глаза, позолотил седину и заметался в ней, запутавшись, не сумев выбраться на свободу из густых волос. Так и нашли Захарию пришедшие в Храм на утреннюю молитву: с улыбкой на светящемся лице и золотым ореолом вокруг головы.

[1] Вавилонский Талмуд, трактат "Синедрина"

Всеведение

Почему-то принято считать, что Бог знает все обо мне, каждый мой шаг, даже тот, который я еще не сделал, включая и то, чем закончится моя жизнь... Я не думаю, что это действительно так. Не могу припомнить ни одного места в Писании, говорящего о том, что Бог знает, что и как будет делать человек в следующую минуту (за исключением действительно исключительных случаев). Мне представляется, что Бог, зная все что я делаю, избрал для Себя не "заглядывать" в мое будущее. Он подводит меня к определенному выбору, подталкивает меня к правильному решению, но Он "не знает", какой выбор я сделаю и какое решение приму. И Он "не знает", останусь ли я верным Ему до конца, или нет.

Величайшее зло.

Людям, возлагающим на Бога ответственность за зло, творимое в этом мире, стоило бы задуматься над вопросом: а не было бы большим злом вообще не создавать человека? В конце концов, зло мира искупается любовью. А чем искупить зло отсутствия людей, отсутствия любви как таковой?

Эта мысль возникла в беседе с моим проблемным тинейджером. Прежде, чем "создавать" его, знал ли я, что он принесет мне много горя? О да! Мог ли я отказаться от того, чтобы "создавать" его? Мог! Было бы это злом по отношению к нему? Наибольшим из возможных!

Конечно, это лишь аналогия, но, тем не менее, она хорошо иллюстрирует мысль о "величайшем зле".

Интересная стать

М. Шерман "ЭВОЛЮЦИЯ НЕ ПО ДАРВИНУ"